Почему обесценивание рассказов о домогательствах поддерживает культуру молчания

Публичные высказывания о домогательствах нередко сопровождаются попытками переложить ответственность на тех, кто рассказывает о пережитом. В таких случаях обсуждают не действия предполагаемого агрессора, а поведение жертвы: почему она молчала, зачем взяла деньги и почему заговорила спустя годы.

Психологи отмечают, что за подобной риторикой стоит обесценивание травмы. Насилие пытаются представить как «бытовую историю», а пострадавшего человека — как соучастника произошедшего. Отдельно звучит аргумент, что не стоит возвращаться к прошлому, если обвиняемые уже умерли и не могут ответить.

Однако травматический опыт не подчиняется календарю. Человек, столкнувшийся с принуждением в молодости, может долгие годы вытеснять пережитое или не иметь ресурсов, чтобы говорить о нём открыто. Возможность рассказать часто появляется только спустя десятилетия — когда возникает ощущение безопасности, поддержка и силы для публичного разговора.

Требование «своевременности» фактически снова делает пострадавшего виноватым. Если делить женщин на «достойных» и «недостойных» в зависимости от того, как быстро они рассказали о насилии, ответственность смещается с агрессора на жертву. То же происходит, когда утверждают, что получение денег якобы означает согласие на сексуальное насилие или лишает человека права говорить о случившемся.

Проблема не сводится к отдельным людям

Тема домогательств в индустрии развлечений не ограничивается единичными историями. В 2024 году суд Лос-Анджелеса направил к рассмотрению дело Эрика Вайнберга, соисполнительного продюсера сериала «Клиника». Ему предъявили 28 пунктов обвинения в изнасиловании и сексуальном насилии.

В России общественное внимание привлекали обвинения в адрес продюсера цирка «Пилигрим» Петра Луначарского, а также публичные признания Анфисы Чеховой, Агаты Муцениеце и Натальи Рудовой. Эти истории показывают, что речь идёт не только о действиях отдельных «монстров», но и о среде, где власть и зависимость могли годами использоваться против менее защищённых людей.

Даже после публичных признаний пострадавших нередко обвиняют в распущенности или стремлении к пиару. В 2025 году народная артистка РСФСР Тамара Семина назвала таких женщин «проститучками». Подобные формулировки усиливают культуру молчания: человек заранее понимает, что после рассказа его могут осудить сильнее, чем того, кто применял насилие.

В этой логике просматривается знакомый патриархальный шаблон, согласно которому женщина не является самостоятельным субъектом, а её опыт считается второстепенным. Ранее в архивном интервью Шаляпин утверждал, что женщинам не место на руководящих должностях, а их предназначение — рожать детей и вести домашнюю жизнь. Нынешние рассуждения о необходимости «не ворошить прошлое» укладываются в ту же систему представлений.

Публичные рассказы актрис, сделанные даже спустя много лет, эту систему разрушают. Они возвращают внимание к сути происходящего: домогательства нельзя выдавать за романтическую историю или личный конфликт, а позднее признание не отменяет тяжести пережитого. Чем чаще такие истории обсуждаются без обвинения жертв, тем меньше пространства остаётся для фраз, которые превращают насилие в норму.